Marina A. Ganicheva (lapetitevalise) wrote in ru_royalty,
Marina A. Ganicheva
lapetitevalise
ru_royalty

Categories:

История герцога Ланкастера и Кэтрин Суинфорд. Часть шестнадцатая.

Кто помнит и еще интересуется  "сериалом" - прошу к вашему вниманию :).

Cобор Святого Павла, Лондон, до пожара 1561 г.
Тот, кто любит мир, всегда готов к войне. Публий Флавий Вегеций Ренат, "О военном деле"

Свечи угасали одна за другой в благоговейной тишине огромного собора, нарушаемой лишь легким шелестом риз духовенства да чьим-то вздохом. Плавные голоса певчих звучали, точно ангельское пение. В Чистый Четверг на предпасхальной неделе, как и в последующие до воскресенья дни, литургия проводилась после захода солнца, недаром называясь Тенеброй, сумеречной, а ее части - ноктюрнами*. Древний языческий обычай связывал эти священные дни с празднованием смерти и возрождения бога солнца.
Расшитые золотом алтарные покровы и роскошные сосуды были убраны, все распятия затянуты темной тканью, и присутствующие, включая самого герцога Ланкастера, облачились в самые скромные из своих одежд. То был день очищения через раскаяние, самоуничижение, искупление и братство, знаменующий собой Тайную Вечерю, последнюю трапезу Христа с учениками Его, который велел им возлюбить друг друга. Даже самые закоренелые грешники, отлученные от церкви, могли в Чистый Четверг получить прощение и вновь быть принятыми в ее лоно.
Светлые, нежные голоса возносили к сводам собора слова псалма Eram quasi agnus innocens*.
"Достоин ли я прощения?" - подумал он с тяжелым сердцем. Ведь, раскаиваясь в совершенных грехах, чаще всего мы тут же совершаем их вновь. Такова человеческая природа. И, молясь о прощении за слабость своей плоти, герцог Ланкастер сознавал, что для Всевышнего не может быть тайной то, что, несмотря на добродетельное присутствие Констанцы рядом с ним, он по-прежнему не намеревался положить конец своей связи с леди Суинфорд и лишь слабовольно надеялся на снисхождение, которое Господь и Святая Дева до сих пор проявляли к нему. Но сейчас не место и не время для мыслей о Кэтрин, ожидающей его в Плеши вместе с их новорожденной дочерью. Будучи человеком, склонным здраво судить о себе и своих недостатках, он подсознательно стремился обрести мир внутри себя.

Альмонарий* герцога, Элис де Саттон, и в обычное время не скупился, раздавая беднякам у ворот Савоя и Лестера двенадцать шиллингов каждую пятницу и десять - по субботам. В приют для прокаженных и госпиталь Святой Девы Рансевальской по его распоряжению регулярно доставляли повозки с хворостом. А в Чистый Четверг нуждающиеся традиционно получали хлеб и вино, а также новую одежду и горсть серебряных пенни, вычеканенных под именем и гербом Джона, короля Кастилии и Леона. Число одаряемых составляло тридцать семь человек, что соответствовало его полному возрасту - обычай этот завел сам Эдуард Третий четырнадцать лет тому назад, и ему охотно следовали члены его семьи и свиты.
Другая часть ритуала покаяния выполнялась многими менее охотно, но Джон Гонт приступил к ней с энтузиазмом утопающего, хватающегося за соломинку.
Его уже ожидали, со страхом и волнением - старики, калеки, вдовы, сироты, рассаженные на длинной скамье. Герцог поразился, насколько хилыми и тщедушными они ему показались. Если верить тому, что грешника выдают дурные запахи, то эти люди должны были совершить все прегрешения, какие только могли существовать на свете. Вонь, исходившая от их тел, была поистине тошнотворной, и леди Констанца с ее дамами поспешили поднести к самому носу заранее приготовленные бутоньерки душистых цветов.
- Господи благослови вашу милость!
- Да вознаградит вас Пресвятая Дева, милосердный лорд!
Паж подал ему серебряный таз, другой держал кувшин с согретой водой. Опустившись на колени, гордый принц из рода Плантагенетов, не выказывая ни капли отвращения, смиренно омывал огрубевшие, грязные, покрытые царапинами и струпьями ступни тех, кто находился неизмеримо ниже него во всех отношениях. Когда он, не глядя, снова протянул руку, ему подали благоухающее масло, а потом, в завершение ритуала, кусок чистого льна. Дойдя приблизительно до середины, он понял, что сбился со счета и невероятно устал, постоянно ощущая на себе пристальное внимание толпы - уже не такое враждебное, как недавно, но все же недоверчивое и испытующее.
Ибо лондонская чернь два месяца назад едва не уничтожила Савойский дворец, и сам Ланкастер, вкупе с Лордом Маршалом Перси, едва не стал жертвой ее скорой расправы. И вот те самые люди, которые, словно стая волков, растерзали Джона Суинтона, сквайра из его свиты, как и всех, кого заподозрили в принадлежности к его сторонникам, те, кто смаковал слухи о том, что он - гентский подкидыш, а не сын короля, сейчас окружали герцога в соборе Святого Павла, главного храма столицы, набившись туда до отказа, несмотря на выставленную стражу.

Maundy Thursday = Чистый Четверг
Maundy-Thursday   - Как епископ Куртене торжествовал, поднося ему руку для поцелуя, -  шепнул сэр Роберт Суиллингтон, камергер герцога, сэру Уильяму Кройсеру, его сенешалю, когда уже на рассвете, после завершения мессы, они, не спуская рук с рукоятей своих мечей, пробирались сквозь толпу к лошадям, которых вели под уздцы грумы.
- И все же, своевременное появление Куртене, напомнившего этим грязным мужланам о святости поста, спасло Савой от разрушения, - Кройсер, вскочив в седло, поправил щегольские складки плаща, закрепленные на плече серебряной застежкой с эмблемой Ланкастера.
- Если бы он этого не сделал, его самого обвинили бы в подстрекательстве бунту, - не преминул возразить Суиллингтон. Про себя он опасливо восхищался бесстрашием герцога, выбравшего для своего присутствия на мессе Чистого Четверга и прилюдной церемонии милосердия и покаяния, именно собор Святого Павла, главный храм столицы, уже повидавший едва не дошедшую до кровопролития и отлучения от церкви страшную ссору между ним и епископом Куртене во время судилища над книжником Уиклифом.
С тайным облегчением всадники, провожаемые враждебными взглядами, проследовали из Лондона, озаренного мягким розоватым светом зари, выехав через ворота Ладгейт на Стрэнд.
Лишь благодаря вмешательству тяжело больного короля, формально мир был восстановлен, но отныне герцог и Перси появлялись в столице лишь в сопровождении верных отрядов, вооруженных до зубов. Гораздо вольготнее они чувствовали себя за ее пределами, где власть Ланкастера, начинаясь с Савоя, Хертфорда и Куинсборо, расположенных поблизости от Лондона, простиралась почти неограниченно на запад и север страны.
Стремясь загладить оскорбление, нанесенное сыну, Эдуард Третий даровал ему исключительные полномочия, некогда оказанные его предшественнику и тестю, Генри Гросмонту - земли Джона в Англии, Уэльсе и на континенте, снова получили статус палатината, то есть, почти независимого княжества, со своим судом и управлением. Поклявшись в верности королю, отныне герцог все же не являлся его вассалом, как остальная знать, даже его собственные младшие братья. Получив право на все королевские привилегии в своих владениях - в его казну теперь шли все доходы от судебных штрафов и вассальных повинностей, он сам назначал шерифов и решал, кто из рыцарей будет представлять графства, входившие в палатинат, в парламенте.
Лишь Честер, принадлежавший наследнику престола, обладал подобным статусом, и частично такие привилегии были издавна предоставлены епископу Дархема да лордам приграничных уэльских земель, например, графам Марч, когда того требовали интересы обороны страны. Однако, не только недруги, но и некоторые лояльные к Ланкастеру магнаты сочли подобный жест престарелого монарха и любящего отца не только незаслуженным, но и опасным. Будучи формально королем далекой Кастилии, на деле Джон Гонт становился некоронованным правителем доброй части Англии!
moretippets (2) Констанца привезла из Хертфорда в Савой все свое кастильское окружение и дочь - четырехлетнюю Каталину, которая была рослой для своего возраста и весьма избалованной маленькой особой. Наряженная в алое, расшитое речным жемчугом платьице того же фасона, что у взрослых, она царила среди meninas своей матери, как называли стайку темноволосых и черноглазых придворных дам, пять лет назад прибывших в Англию вместе с инфантами, да так и оставшихся тут.
Англичанки, разбавлявшие свиту Констанцы, сидели немного поодаль, с шитьем или молитвенником, но перешептываясь, хихикая и переглядываясь, как и все остальные. В их число входила и Филиппа де Роэ, дама Чосер, самая чопорная и остроязыкая из всех.
- У моего отца тоже были светлые волосы, вы помните? - герцогиня проследила за его взглядом. - В Кастилии это не редкость. В юности его даже прозвали Красивым. Я и моя сестра пошли в нашу мать, которую отец очень любил.

Да, он помнил короля Педро, торжествующего на поле возле селения Нахера, усыпанном телами его врагов. После этой битвы начался закат победоносной звезды Эдварда, Черного Принца. А Констанца никогда не уставала повторять, как сильно король, ее отец, любил ее мать, Марию де Падилья, ради которой он оставил, ко всеобщему возмущению, французскую принцессу Бланш де Бурбон, обвенчанную с ним.
- Majestad*, я нижайше умоляю вас уделить мне немного времени, - склонился перед Ланкастером в глубоком поклоне высокий худощавый молодой человек в скромном монашеском облачении. У него был ястребиный, выдающийся на смуглом лице нос и глубоко посаженные, вишнево-карие с поволокой глаза под бахромой длинных ресниц. Хуан Гуттиэрес оказался единственным среди соотечественников Констанцы, отправившихся вместе с ней в фактическое изгнание, кто отлично знал французский язык. Теперь уже он неплохо знал и английский и входил в узкий круг приближенных, с которыми герцог советовался по вопросам иностранной политики, наряду с такими уважаемыми и опытными дипломатами, как сэр Томас Перси и барон Латимер.
- Вчера, монсеньор, в Лондон прибыл корабль из Байонны, с грузом вина, фруктов, кордовских кож и других товаров, которые принадлежат моему другу, почтенному кастильскому купцу, -  торопливо изложил Гуттиэрес. - Мне передали письмо от него, с важными новостями касательно узурпатора. В порту Сан-Себастьяна*, где мой друг ведет свои дела, Трастамара собирает неслыханное количество военных кораблей, людей и снаряжения для дальнего или длительного плавания. Разумеется, прочитав письмо, я сразу же поспешил довести его до вас и королевы, - он поклонился Констанце, которая слушала его с таким же жадным вниманием, что и ее супруг.
Когда отец Гуттиэрес изложил всё, что было ему известно, и почтительно удалился, она повернулась к Джону, сильно побледнев.
- Я не сомневаюсь, что мой дядя Энрике отправит войско в Англию, чтобы убить меня, мою сестру и Каталину. Как убил моего отца! Тогда никто не будет стоять между ним и престолом Кастилии и Леона! - закусив губу, словно чтобы не разрыдаться у всех на глазах, она снова посмотрела на дочь, которая, заливаясь громким смехом, бегала вокруг шута Эмануэля, корчившего ей потешные рожицы. На колпаке его то и дело звенели колокольчики.
- Не бойтесь, Констанца, - страх перед Трастамарой преследовал ее слишком давно, и Ланкастер уже привык к нему. - Я сумею защитить вас и Каталину, а у леди Изабеллы есть ее муж, граф Кембриджский. Я немедля уведомлю королевский совет о сведениях Гуттиэреса.
Повисло молчание.
- Что, если вам придется выбирать, кого защищать - меня и Каталину или ее и ваших с ней детей? - с вызовом спросила герцогиня. - Ведь вам известно, что когда-нибудь этот выбор придется сделать.
Намекала ли она, что не допустит того, чтобы Кэтрин отправилась вместе с ними в Кастилию, в случае, если им удастся победить Трастамару? Бабка Констанцы, Мария Португальская, жестоко расправилась когда-то с соперницей, бывшей любовницей ее мужа на протяжении долгих лет. А Энрико Трастамара собственными руками заколол своего брата кинжалом. Где-то в глубине души он всегда опасался, что потоки этой пролитой крови затронут Кэтрин.
- Мой выбор между Богом и мной, Констанца, - хрипло сказал Джон, отгоняя страшные картины, возникшие в воображении. - Вы - моя королева и супруга, и я никогда не давал вам повода усомниться в том, что забочусь о вашем благополучии.
- Это правда, - она слегка кивнула. - Но боль так велика. Я бы могла простить вас, только если вы откажетесь от этой женщины.
Он устал до бесконечности повторять ей очевидные вещи и испытывать свое терпение. Разве Констанца хоть в чем-то имеет недостаток или ограничение? Разве не получает она огромное содержание в тысячу марок в год, которым может похвастать не каждая королева в Европе? Не ее чувства были задеты его отношениями с Кэтрин, а лишь гордость, пожалуй, далеко превышавшая даже его собственную.
Он с изысканной вежливостью поднес руку жены к своим губам, предотвращая дальнейшие ее упреки, поднялся с высокого кресла, в котором сидел рядом с ней, и  направился к сборищу вокруг своей дочери. Каталина, которой он, правду сказать, действительно интересовался меньше, чем остальными своими детьми, сейчас вызвала в нем прилив отцовского умиления и любопытства.
Meninas затеяли игру в карты - забаву с использованием множества грубо разрисованных кусочков плотной бумаги, привезенную ими с родины. При дворе охотно приняли это развлечение, наряду с привычным триктраком, шахматами и игрой в кости, хотя церковь осуждала подобные занятия. Каталина хлопала в ладоши и скакала от радости, выиграв несколько раз подряд, но, стоило ей проиграть, разразилась бурными обиженными слезами и протестами на кастильском наречии, надув пухлые губки.
- Каталина, будьте терпеливы, дочь моя, - улыбаясь, сказал герцог, погладив ее золотистые локоны. Он успел заметить, что девочка, к тому же, плутовала в игре, подглядывая в чужие карты. - Жизнь это Колесо Фортуны, за победой всегда следует поражение, и наборот. Научитесь честно признавать поражение.
Он с сожалением подумал, что Констанца вряд ли допустит, чтобы Каталине составили компанию Джон и Гарри Бофоры, ее ровесники и сводные братья. Выросший в большой семье - Эдуард Третий и Филиппа де Эно произвели на свет четырнадцать отпрысков, Ланкастер находил, что здоровая конкуренция пошла бы малышке лишь на пользу.
Дочь, казалось, не слышала его слов и продолжала лепетать по-кастильски, пока не вмешалась Констанца, строго велев няньке унести хныкающую Каталину.
Что-то словно щелкнуло у него в голове в этот момент.
- Каталина не понимает английский, не правда ли? - он посмотрел сначала на жену, а потом на Хуану Санчес, самую сообразительную и хорошенькую из ее кастильских девиц. Констанца горделиво откинула назад головку, обрамленную сложной плоеной вуалью, скрывавшей ее черные косы. У нее была длинная и гибкая, почти лебединая шея, как нельзя лучше подходившая для таких головных уборов.
1380- Моя дочь однажды станет королевой, если Святая Дева не пошлет нам сыновей, - заявила она, не пытаясь смягчить гнев мужа женскими уловками. - Будет лучше, если она забудет Англию, как только окажется в Кастилии. Язык ваших крестьян ей знать ни к чему!
- Вы забываете, мадам, что это и моя дочь тоже, и в ее жилах течет кровь не только вашего отца, но и кровь Плантагенетов, - прорычал он, приходя в ярость от того, что его мнение не посчитали нужным учитывать в воспитании Каталины.
- Но донья Каталина говорит по-французски, монсеньор, - осмелилась вставить Хуана Санчес, которая трепетала, как осенний лист, вместе со всеми остальными приближенными королевы. Как им забыть те несколько месяцев, которые кастильские девицы провели с монахинями в приорстве Нанитон, в Уорвикшире, куда монсеньор велел сослать их на время, дабы они не расстраивали королеву своими сплетнями о его aventuras amorosas* с магистрой де Суинфорд?
- Мои старшие дочери получили хорошее образование и знают язык своей родины, несмотря на то, что я хочу выдать их замуж за итальянских или германских принцев, - отрезал он, поворачиваясь к Констанце. - Такова моя воля, мадам. Каталина должна учить английский. У вас есть для этого ваши дамы, - он грозно покосился на Филиппу Чосер, наблюдавшую издали за этой сценой, словно за маленьким спектаклем, доставлявшим ей отменное удовольствие.
bed, chamber Братья Перси, барон Генри и сэр Томас, появились в Савое вечером, доставленные из Лондона баржей. Их немедленно проводили в герцогские покои по особой винтовой лестнице. Сквайр тут же принес им вина, а следом появились Роберт Суиллингтон и Уильям Кройсер, пользовавшиеся полным доверием Ланкастера.
- Сведения от вашего кастильского падре, монсеньор, согласуются с донесениями Фелтона из Аквитании и с тем, что я узнал от пленника, доставленного недавно из Памплоны, - Лорд-маршал имел измученный вид человека, который не спал всю ночь и последующий день. Пленник, о котором он говорил, был английским ренегатом, переметнувшимся на сторону французов пять лет назад, после неудачного окончания "шевоше" сэра Роберта Ноллеса, в котором он сыграл не последнюю роль.
- Сэр Джон Минстерворт, славный род из Уэльского Приграничья, - горестно качнул головой сэр Томас. - Вы должны его помнить, монсеньор, еще по Нахере. Он впоследствии предал Ноллеса и продался Дю Гесклену, испугавшись наказания за растрату жалованья наемников.
Прошлогодний сход парламента, на котором искали виновников слишком дорогостоящей и непродуктивной компании Роберта Ноллеса, еще был жив у всех в памяти. Подступив под стены самого Парижа, порядком напугав короля Шарля, он закончил тем, что оставил командование войском в результате бунта молодых капитанов, во главе с Минстервортом. Войско это впоследствии было буквально стерто с лица земли во время сражения при Понтваллене. Данная история слишком хорошо и болезненно продемонстрировала плохую организацию и хронический дефицит финансирования английского контингента во Франции: брошенные на бретонском берегу солдаты, которым не хватило места на кораблях, отправлявшихся на родину, перешли на сторону врага либо были истреблены им.
- Минстерворт утверждает, что корабли Трастамары направятся в Уэльс для поддержки Овейна Лаугоха*, - продолжал барон Перси.- По слухам, тому удалось привлечь на свою сторону нескольких вечно недовольных валлийских вождей, с помощью щедрых посулов и французских денег. Словом, Лаугох рассчитывает на радушный прием.
- Эта история не нова, Перси, - задумчиво отозвался Ланкастер, разворачивая на столе один из лежавших там больших свитков, который оказался картой Англии и ближайшего континентального побережья. Подобные карты, ввиду своих размеров, служили не для навигации во время путешествий или военных походов, а для отслеживания текущих кампаний и планирования будущих. - Уже лет пять я только и слышу о том, что Овейн Лаугох собирается поднять мятеж в Уэльсе, но до сих пор он продолжал отсиживаться во Франции. Недавно о том же мне говорила и принцесса Уэльская.
Но сэр Томас Перси, вдруг потеряв свою обычную невозмутимость, горячо возразил ему:
- Овейн Краснорукий - отличный воин и командир, обученный дю Гескленом, милорд, не стоит недооценивать его. Я попал к нему в плен при Субизе, вместе с капталем де Бушем, и могу вам сказать, что он действительно верит в то, что является истинным принцем Уэльским, как прямой потомок правителей Гвинеда и Лливелина Великого. Он яростно ненавидит Англию, хотя и родился тут, подкупить его не удастся.
- Все эти валлийские князьки как шипы в заднице, - проворчал его старший брат. - Мятеж у них в крови, и пока этот род не пресечется, покоя нам не видать, - тут он вспомнил, что собирался добавить. - Минстерворт знает что-то еще.
- По поводу высадки Лаугоха и Трастамары?
- Не уверен, - Перси не покидало неприятное, пограничное ощущение. которое воцарилось у него в душе еще в феврале, во время лондонского бунта, который, едва не лишив его жизни, тесно сблизил их с Ланкастером. Это ощущение лишь усилилось, когда в Маршалси он по долгу своей службы вынужден был допрашивать Минстерворта, некогда хорошо ему знакомого. Тот находился в жалком состоянии, после неоднократных пыток, во всем раскаивался и отчаянно надеялся на королевское помилование. - Возможно, он знает нечто важное, касательно того злосчастного похода Ноллеса, что способно обелить его имя. Минстерворт попросил бумагу и чернила, чтобы описать все, чем он располагает, в письме, предназначенном королю. Что я должен сделать с этим письмом, монсеньор? - он выжидательно уставился на герцога, не желая брать на себя ответственность в столь запутанном вопросе.
- Но как это возможно! - возмущенно воскликнул Роберт Суиллингтон. - Дело Ноллеса закрыто, лишь славное прошлое спасло его от более сурового наказания. Минстерворт виновен, как подстрекатель бунта против Ноллеса во время отступления. То, что он сбежал во время суда, лишь подтверждает его вину.
Лишь Ланкастер, казалось, понял, почему Перси задал ему этот вопрос. Разумеется, письмо, адресованное королю, следовало передать именно ему, тем более, если оно могло содержать важные сведения о прошлой или предстоящей военной кампании. Однако, всем было хорошо известно, что патриарх рода Плантагенетов почти не покидает Виндзор и близлежащий к нему Шин, и управление страной фактически возложено на королевский совет, за редкими исключениями, вроде прошлогоднего политического кризиса. Хотя Джон Гонт поддерживал сносные отношения со всеми его членами, от надменных графов Арундела, Уорвика и Стаффорда, тесно связанных между собой родственными узами, до епископов Линкольнского и Сент-Дэвидского, февральские события в Лондоне показали, что альянсы подобного рода нарушаются и заключаются при любой удобной возможности. Неосторожно брошенное слово иногда приобретает характер искры, вызывающей пожар страстей.
Хотя герцог Ланкастер не имел никакого отношения к злосчастной кампании Ноллеса, проведя тот и последующий год в Аквитании, именно он поддержал старого командира, соратника славного Чандоса, когда того обвинили в дезертирстве и получении взятки от французов. Ноллес попал в число мишеней Питера де ла Маре, спикера прошлого парламента, наряду с бароном Латимером, Джоном Невиллем и Элис Перрерс, и подобно им, был совсем недавно реабилитирован, благодаря усилиям Джона Гонта.
1С этими соображениями Перси возвращался в Маршалси на следующий день, раздираемый глубокими сомнениями. Монах-доминиканец, который, по-видимому, принимал исповедь у пленника, шмыгнул мимо него с благочестиво-неодобрительным видом, но, подумав хорошенько, все же прошептал Benedicite* и осенил Лорда-Маршала своим распятием.
Сержант передал ему лист пергамента, свернутый и запечатанный воском с оттиском герба. Минстерворт сохранил не только свое кольцо-печтатку, но и насмешливое высокомерие, с которым он встретил Перси, несмотря на цепи, удерживающие его у стены. В дни своего процветания бывший рыцарь был красавцем и пользовался успехом у женщин.
- Через пару дней, самое позднее, через неделю я выйду отсюда и выпью за ваше здоровье лучшего рейнского вина в ближайшей приличной таверне, - заявил он с ухмылкой.
- Самоуверенность уже однажды погубила вас, Минстерворт, - Перси вертел в руках письмо. - Что там?
- Мое спасение! Вы же не думаете, что я такой дурак, чтобы все вам выкладывать?
- Скажем так, - медленно произнес барон, - что я не такой дурак, чтобы беспокоить короля, об исцелении которого молятся во всех ста церквях Лондона, по всякому пустяку.
Как быстро ему удалось укротить наглеца! Теперь в налитых кровью глазах узника мелькнуло беспокойство.
- Дело касается высадки в Уэльсе, которую планируют французы и кастильцы?
Тот мотнул головой.
- Нет. Все, что мне было известно, я вам уже рассказал. Даже посоветовал подослать убийц к Лаугоху, так как иначе этого бешеного валлийца не остановить. В Уэльсе его ждут с нетерпением, уж поверьте мне. В письме речь лишь о старом деле, вину за которое свалили на меня.
- И кто же был виноват на самом деле? - Перси ждал ответа с замиранием сердца.
- Ноллес и Фитцуолтер.
- Барон Уолтер Фитцуолтер? - с недоверием и ужасом воскликнул барон. Это был совершенно неожиданный для него поворот. - И у вас есть доказательства, а не только ваше слово, которое теперь ничего не стоит, а, Минстерворт?
Тот оскалился.
- Разумеется. Я смогу раздобыть вам парочку солдат, которые уцелели тогда, в Сен-Матье. Фитцуолтер был инициатором того, чтобы мы разделились, и тогда французы разделались с нами, как с цыплятами. Задача Ноллеса, как я понял потом, была в том, чтобы любой ценой отвести войска от Парижа, избежать сражения и отступить в Нормандию.
Фитцуолтер действительно был одним из капитанов Ноллеса, помимо сэра Томаса Грандисона и Минстерворта. Попав в плен к Дю Гесклену, он был вынужден ссудить деньги у Элис Перрерс, и, внеся за себя выкуп, позже смог вернуться в Англию.
В памяти у Перси всплыло внезапное появление Фитцуолтера в Маршалси накануне лондонских беспорядков, который просил его посодействовать освобождению некоего заключенного, несостоятельного должника, якобы, его делового партнера. Имени он не называл.
А позже именно он, запугав и подговорив недалекого Гая Бриана, другого члена королевского совета, отправился к мэру и магистратам, передав им в сильно искаженном и преувеличенном виде высказывания герцога о зазнайстве столичных жителей и необходимости научить их большему уважению к королевской власти.
Герцог был до крайности разозлен, в первую очередь, дерзкими памфлетами в свой адрес, где его снова называли гентским кукушонком и обвиняли в отравлении свояченицы, Мод Ланкастер. Но чем руководствовался Фитцуолтер? Кого он искал в Маршалси? И почему он сказал лондонцам, что в Маршалси незаконно держат человека, на которого не распространяется юрисдикция Перси? Кого же искала толпа, вломившаяся сюда февральской ночью и перевернувшая все вверх дном? После той ночи пропали и списки и заключенных, и сами они, разумеется, словно испарились.
Выйдя от Минстерворта, Перси отправился к себе и, подойдя к очагу, резким движением бросил туда признание своего узника. Хотя Ланкастер посоветовал ему, в случае особой важности, все же передать письмо королю, Лорд-Маршал решил, что не стоит ворошить скелеты в сундуке. Минстерворт, пять лет продававший английские секреты Дю Гесклену и воевавший против своих, человек конченый. В лучшем случае, ему позволили бы умереть более легко и почетно - на плахе.
Умолчав о признании, он, Перси, угодит и Ланкастеру, и Фитцуолтера, при случае, прижмет к ногтю.
Через несколько дней в Тайбурне казнили предателя. Его участь была показательной и страшной: тело привязали за конечности к лошадям, которых пустили вскачь. После этого Минстерворта повесили и четвертовали.
Каждую из частей отправили в четыре крупнейших города Англии, а голову, как было заведено, выставили отдельно для всеобщего устрашения на Лондонском мосту.
Эту неузнаваемую голову с глазами, выклеванными птицами, среди целого ряда ей подобных печальных останков, мельком увидел Генри Болингброк, которого отец взял в тот день с собой в Кеннингтон, навестить принцессу Уэльскую и кузена Ричарда. Однако, сначала они сделали большой крюк в противоположную сторону, чтобы развлечь мальчика, которому несколько дней назад сравнялось десять лет, видами Лондона.
- Вот и всё, мастер Генри, что осталось от злодеев и врагов короля, получивших по заслугам, - поучительно сказал Томас Бартон, сквайр герцога, приставленный к Генри, заметив на его лице испуг, смешанный с отвращением и любопытством. Баржа как раз проплывала под одной из главных артерий и достопримечательностей Лондона.
С моста и началась история города, когда римлянам потребовалось сократить путь между первой столицей провинции Британния, Камулодуном, и портами кентского побережья. Реку Темзу и раньше пересекали на переправе, если вода стояла низко, или на пароме, при поднятии ее уровня, но для римских легионов это было долго и неудобно. Постепенно на высоком, северном конце первого, деревянного моста на сваях появилось маленькое торговое поселение, названное Лондиниумом, а на другом, южном конце, низком и болотистом, возник Саутворк, его младший брат.
Теперь это было грандиозное белокаменное сооружение из девятнадцати арок, достроенное, наконец, при короле Джоне. Для прохода высоких судов и обороны в случае войны, часть моста сделали подъемной. На пространстве шириной в двадцать восемь футов* и длиной в восемьсот умудрилось втиснуться почти полторы сотни лучших в Лондоне лавок, часовня Святого Томаса Бекета и охранные башни на обоих концах моста, где взимали плату за проход. Домики нависали над рекой, точно скворечники.
Юный наследник герцога Ланкастера уже через миг вновь вертел вихрастой головой по сторонам. Река бурлила жизнью и торговлей, подобно Ломбард Стрит. Стайка грациозных белых лебедей фланировала на волнах всего в нескольких локтях от них, а рядом по своим делам сновали сотни лодок и лодчонок. Прибывшие из Балтики или Генуи корабли разгружали в доках свои экзотические товары и пассажиров. Слышалась речь и выкрики на всех возможных языках христианского мира, пронзительный перезвон колоколов на церквях, отбивающих очередной час, в небе шумно переговаривались чайки.
- Подобного зрелища не увидишь нигде в Англии! - с восторгом воскликнул Генри, обернувшись, чтобы посмотреть на отца.
- Тот, кто владеет Лондоном, владеет всей Англией. И все же, красотой зданий и удобством жизни он сильно уступает Парижу, Флоренции или Брюгге, - отозвался тот с ласковой иронией. - А неистребимая здешняя вонь? Королевский указ уже лет двадцать как запретил выбрасывать мусор в Темзу, но уборные Лондонского моста, как и все остальные, опустошаются прямо в реку, а красильщики кож и скорняки все еще окрашивают ее воду во все цвета радуги. Нет уж, я предпочитаю собственные владения.
Вонь в этой части Темзы и впрямь была особенно крепкой, именно поэтому наиболее богатые магнаты предпочитали строить свои дворцы поближе к северной части реки, где и находился Савой, самый роскошный из них.
- Тогда я хочу увидеть Париж и Флоренцию, - заявил Генри с самоуверенностью ребенка, которому никогда ни в чем не отказывали. - Хотел бы я сесть вот на тот ког и уплыть в далекие края, отец. Но Лондон мне тоже нравится, жаль, что мы бываем тут нечасто.
- Нас, Ланкастеров, не сильно жалуют сейчас в столице, - красивое лицо герцога при этих словах стало холодным и отстраненным, словно он видел перед собой уже не сына, а какого-то невидимого врага. Лодка начала разворачиваться в обратную сторону, чтобы направиться к Ламбету. Взгляд Генри скользнул по кинжалу, который его отец носил в ножнах из белой, отделанной золотыми заклепками кожи, прикрепленных к поясу. Сопровождавшие их рыцари были вооружены короткими мечами, а у каждого из восьми гребцов имелась крепкая дубинка - это ли не подтверждение его слов? Обычно никто не отправлялся на речную прогулку, как в военный поход.
pic120 Принцесса Джоан рассматривала подарки с нескрываемым жадным блеском в глазах. Раскрасневшаяся, кокетливая и улыбающаяся, она сейчас напоминала ту прелестную златокудрую деву, которая когда-то покоряла сердца самых галантных рыцарей королевства, а своё отдала достойнейшему из них - Эдварду, принцу Уэльскому.
- Вы балуете меня, брат мой, - пожурила она, с наслаждением вдыхая пряный аромат, который исходил от резной шкатулочки из дерева мускатного ореха. Внутри обнаружились позолоченное ручное зеркальце, золотой гребень и круглый футлярчик для ношения душистых ароматических шариков - все это можно было прикрепить к поясу с помощью прилагавшейся цепочки. - В мои годы тщеславие неуместно и смехотворно, а вы меня искушаете, - несмотря на упрек, она звонко хихикнула. Но деверь с легкостью привёл ей контрдовод:
- Всем известно, что святые пахнут слаще, чем все благовония и цветы. Нет греха в том, чтобы следовать их примеру, - он заглянул в живые, синие глаза Джоан, которая всегда отличалась недюжинной проницательностью и тонким чувством юмора. - Позвольте мне побаловать вас в знак моей глубокой благодарности. Это сущие пустяки.
Чудесная золотая чаша с эмалевой крышкой, предназначенная для часовни, была приняла без возражений, как и несколько отрезов белого шелка камака, с рисунком из золотых роз. Для принца Ричарда предназначались великолепное седло, вышитое серебром, шелком и жемчугом, с такой же упряжью, и шахматы, искусно вырезанные из слоновой кости. Кроме того, герцог привез в Кеннингтон своего любимого менестреля, лихо и без устали играющего на кларионе мелодии, которые были то пронзительно-воинственны, то душевно тоскливы.
- Вы, как и Эдвард, ни в чем не знаете удержу, ни в любви, ни в ненависти, поэтому и люди либо ненавидят вас, либо преданно любят, - отложив, наконец, очаровавшую ее шкатулку, Джоан Кент окинула внимательным взглядом брата своего покойного супруга. - Признайте, что вы столь же упрямы, как и епископ Куртене, и отчасти сами навлекаете на себя беду. Вам стоит примириться с ним, ради общего блага и спокойствия.
Джон был в том возрасте, в котором ей лучше всего помнился Эдвард, до его губительной, долгой болезни: тот же размах плеч, большая физическая сила, которая скрывалась за общей худощавостью тела, шершавые от регулярных тренировок ладони, высокомерный уверенный взгляд и затаенная чувствительность. Сближала их и трепетная забота о детях: Ричард был ровесником Генри, единственного сына Джона. Впрочем, вспомнила она, слухи приписывают ему еще двоих сыновей от связи с молодой вдовой Суинфорд, ранее имевшей вполне достойную репутацию. Что ж, у Эдварда тоже были бастарды, рожденные, впрочем, задолго до их брака.
- Я предпочитаю окружать себя теми, кто меня преданно любит, - отвечал он ей уклончиво.
- Что ж, надеюсь, леди Констанца без устали молит Святую Деву о вашем благополучии, - бросила Джоан пробный мяч, дабы проверить свою догадку о том, кому принадлежит сердце ее своенравного деверя.
- Констанца молит Святую Деву вовсе не обо мне, - он пытливо посмотрел на женщину, которая за долгие годы действительно стала ему близка, как сестра. - Пожалуй, из всех вы одна способны меня понять. Люди нашего ранга редко прислушиваются к своему сердцу.
- Знает ли бедняжка Констанца, что вы думаете о другой? - вздохнула Джоан. - Эдвард и я были свободны любить друг друга. Поначалу это было не так, но сама судьба соединила нас.
 - Да, я не смог бы жениться на Кэтрин, даже если бы не было Констанцы, - резко ответил он, задетый ее намеком. - Но я не откажусь от той крупицы счастья, которая дает мне силы и иногда даже самый смысл существования.

* nocturnus - ночной (лат.)
* Eram quasi agnus innocens // Я был как агнец невинный (респонсорий, песнопение в католическом богослужении в день Великого Четверга)
* альмонарий - служитель, раздающий милостыню, обычно духовное лицо
* Majestad  - государь (исп.)
* Сан-Себастьян - порт в Кастилии, Байонна - порт в Гаскони
* Aventuras amorosas - шашни (исп.)
* Овейн Лаугох - потомок княжеского рода правителей Уэльса, солдат-наемник, воевавший на стороне Франции.
* Benedicite - благословляю (лат.)
* 28 футов - приблизительно 9 метров
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments